http://www.greek.ru/blog/ellada-mou/ ru http://backend.userland.com/rss2 Thu, 16 Apr 2026 16:20:29 +0300

С приходом ноября Иоаннина впадает в туманы, как в забытье – болезненно, глубоко, надолго. Всему виной расположение города – в низине между снегоносными горами Олицика и Мицикели. Прижавшись к озеру Памвотис, как к нежному возлюбленному, Иоаннина делит с ним зимнюю непогоду: частые дожди, тяжелые низкие облака и влажный, пронизывающий холод.
Межгорье, в котором лежит озеро, имеет свойство задерживать испарения, поэтому в ноябре-декабре утро в Иоаннине наступает непростительно поздно: плотно натянув на себя туманное одеяло, город длит рассветные сумерки почти до обеда.
Специфический климат здешних мест давно вписан в визитную карточку города и почитается наряду с другими достопримечательностями. Иоаннина в тумане – один из основных сюжетов частых фотовыставок и беспроигрышная находка туристистических открыток: тающий в дымке город, полуреальный, зыбкий – и оттого особенно трогательный и загадочный.


***


Безлюден причал в понедельник с утра,
В молочном пару проступает гора,
Платаны, сплетясь шелестящим кольцом,
Хранят цитадель с обветшалым дворцом.


Над горною чашей – все небо в огне,
А в чаше – мой город, лежащий на дне,
Дрожащий в испарине, прячущий след,
Сон путника, город-которого-нет.


Дыхание жизни заметно едва –
По сводам пещеры струится вода,
Листву осыпает столетний платан,
И лодка скользит в непрозрачный туман.


26.11.12










Иоаннина, вид сверху. В облаках)




Молочные реки




Набрежная







Мечеть крепости Ич Кале




Пещера Перама






P.S. Пещеру добавила в фотоподборку просто потому, что упоминаю ее в стихотворении. Пещера Перама расположена в черте города и является одной из наиболее известных сталактитовых пещер в Греции.

Подробнее...]]> http://www.greek.ru/blog/ellada-mou/746.php http://www.greek.ru/blog/ellada-mou/746.php Mon, 26 Nov 2012 22:50:31 +0400 На карте этот остров смотрится причудливой загогулиной, что-то вроде морского конька. Он расположен совсем недалеко от берегов Турции, в группе Южные Спорады. Основные туристы Патмоса - пассажиры круизных лайнеров, которые регулярно заходят в его глубокую спокойную бухту. Пребывание таких гостей на острове строго ограничено протяжными корабельными гудками - на все про все несколько часов. Поэтому приходится очень активно двигаться и часто-часто щелкать фотоаппаратом, начиная прямо со шлюпки, на которых круизников доставляют к пристани.


Первое, что удивляет на острове - это расположение основного города Хоры. Вообще Хорой называют столицу на многих греческих островах. И находится она обычно на побережье, прилегая к главному порту. А на Патмосе все по-другому: внизу путешественников встречает маленький городок Скала, а столица - Хора - величественно высится на горе. Причем это не россыпь бело-голубых домиков в столь милом сердцу туриста кикладском стиле, а настоящая средневековая крепость с зубчатыми стенами и окнами-бойницами.






Быстро выясняем, что все самое интересное - именно там, на горе. Автобусы до Хоры сегодня по неясным причинам не ходят - наверное, забастовка) На стоянке такси угрожающе разрастается толпа туристов - на берег сошло, как-никак, полторы тысячи человек. С чемпионской скоростью добегаем до офисов "Rent a car", в последнем из них получаем ключи от последнего (о чудо!) автомобиля - все, можно выдохнуть и начинать исследовать остров.
Первая остановка - там, где с обочины открывается панорамный вид на северную часть Патмоса.




Кажется, что это целая островная гряда, но на самом деле все части суши соединены тонкими перешейками.
Поднимаемся выше, к главной знаковой точке острова - пещере Апокалипсиса. Узкие лесенки, низкие арки, толстые стены, трансформация пространства - и вот мы в пещерной церкви. Местный священник с трепетом рассказывает о сокровенном: сюда, на этот пустынный, выжженный солнцем остров был сослан в I веке Иоанн Богослов, в этой пещере он жил отшельником, здесь ему явилось Божественное Откровение и был записан текст Апокалипсиса.

Это - главная святыня Патмоса. Со времен Иоанна Богослова пещера мало изменилась, и здесь так легко всем существом почувствовать силу Евангельского пророчества.
Между тем тысячу лет после смерти апостола пещера и сам остров оставались в забвении. Только в 1088 году с легкой руки монаха Христодула началось строительство монастыря св. Иоанна, который решено было возвести в стиле венецианской крепости. Время было непростое, на остров часто наведывались пираты, поэтому внешняя обороноспособность оказалась не менее важна, чем внутренняя духовная жизнь. В результате мощная снаружи постройка внутри скрывает грациозное переплетение арок над каменным двориком, многоуровневые галереи и удивительной красоты византийский храм.







Здесь же расположен музей, в котором собрано немало занимательных "осколков прошлого", например кинжал русского адмирала Орлова, чей флот стоял у Патмоса в 18-ом веке.
Вокруг монастыря вьются узкие каменные улочки, которые неизбежно приводят к центральной площади Хоры. За столиком под открытым небом можно выпить кофе или основательно закусить, рассматривая витрины ювелирных и кондитерских лавок, островные дома-мазанки в зарослях бугенвиллий и дружелюбных местных жителей. Они вас тоже будут рассматривать, не смущайтесь.




Ну вот и все – внизу наш лайнер подает сигнал к отплытию. Напоследок, совсем бегом, фотографируем "сувенирные" мельницы - как же без них на греческом острове. А так же без уединенных пляжей и лазурных бухт, но все это мы уже не успеваем увидеть. Надеюсь, в следующий раз)




Подробнее...]]> http://www.greek.ru/blog/ellada-mou/743.php http://www.greek.ru/blog/ellada-mou/743.php Wed, 21 Nov 2012 02:04:28 +0400 Участник конкурса
«Мой отдых в Греции» на Greek.ru


Удар шасси о посадочную полосу, вялые аплодисменты разморенных жарой туристов. Четверть часа томительного кружения по площадке аэропорта, наконец, подают трап. Конечно, трап, никаких рукавов – чтобы сразу в горячий солоноватый воздух, чтобы резануло глаза выжженное солнцем поле за взлеткой и синеватые горы вдали.

Выхожу на улицу с небольшой сумкой на плече, огибаю пышнотелых мамаш с детьми и чемоданами на колесиках, такси? – нет, эфхаристó, не надо такси, я на автобус. Это важно: таким образом я уже здесь, в аэропорту, смешиваюсь с толпой местных, греков и гречанок, курящих под навесом остановки, на самой кромке тени и света. Подходит автобус, мы набиваем его битком своими сумками, чемоданами и телами, сразу становится весело, из трех компостеров работает один, и каждый, похлопывая соседа по плечу, передает билетик куда-то вдаль, в гущу, и улыбается, и это – повод завязать разговор. Я не вступаю в разговор – стесняюсь, да и просто не хочу, чтобы мой чудовищный греческий сразу выдал во мне иностранку, тем самым отделив меня от этой смешливой толпы.

За окном мелькают розовые пятна олеандра, скрашивая бурый волнистый ландшафт, кое-где попадаются чахлые оливки, низенькие беленые домики, парковки арендных автомобилей. Меня изнутри покалывают сотни тоненьких иголочек нежности, любви и тоски. Любви – до смешного – к этой земле, к людям, живущим на ней, к буквам на вывесках, так не похожим на латиницу, что их невозможно перепутать с другим европейским языком, к звукам бурлящей шумливой речи, до сих пор напоминающей мне заклинание. Передергиваю плечами – не стоит углубляться, тем более что постройки становятся чаще и выше, мы подъезжаем к Салоникам.

Может быть, тот, кто ни разу не был в Греции и впервые приземлился в аэропорту «Македония», будет разочарован, сидя в своем трансферном автобусе на пути к отелю. Его подогретое началом отпуска и виски из дьюти-фри воображение рисовало ему скалистые горы, взрезающие пенистую лазурную толщь, солнце, повисшее лимонной долькой на бокале метаксы, белые отметины парусов на синем горизонте, райские кущи и прочие мифы туристических буклетов. Кстати, в Греции все мифы – правда, вот увидите, только надо подождать. А поначалу Македония будет испытывать путешественника туманным маревом над теплой землей на рассвете, душным полднем, выжженной травой, убогим и безрадостным пейзажем, и вам будет не хватать моря по дороге в Фессалонúки.

Ну а я уже там. Напряженно вглядываюсь поверх голов в знакомые и не очень городские сюжеты – мне нужно увидеть знак, символ, неоспоримый ориентир. Лефкос Пиргос. Белую башню. Я увидела.
Она не белая – серовато-молочная, странная своей неприступностью и никчемностью в этом городе. Как будто в детской книжке про рыцарей была картинка замка, обнесенного мощной стеной с бойницами и огромными, обитыми кованым железом воротами. А по обе стороны от ворот возвышались две башни с зубчатым верхом. И старательный мальчик очень аккуратно вырезал ножницами одну из башен – скажем, левую, и приклеил ее на карту Салоник, забытую папой на столе. Так она и стоит там, напоминая огромную ладью с шахматной доски, почему-то оказавшуюся на краю набережной приморского городка. Красота и условность. Какая-то глупая романтика. Не слушайте меня – гид расскажет вам поучительную историю о значении этой башни для местных жителей в эпоху турецкого владычества, о ее символичном преображении в позапрошлом веке после освобождения Эллады, о многочисленных ступенях, музейной экспозиции и смотровой площадке. Он больше знает, а мое восприятие субъективно.

Увидев Белую башню, я успокаиваюсь. Ориентир обретен, потеряться теперь невозможно. Поворачиваюсь к ней спиной и отправляюсь по своим делам.

В центре Салоник вообще сложно потеряться – город расчерчен на линии, как тетрадь первоклашки. Первая жирная черта, параллельная набережной, – улица Цимискú. Красивые отели, дорогие магазины. Цимиски редко бывает по-настоящему оживленной – тут и там мелькают белым почтенные кирúи, подбирающие себе новую блузу или шаль. Цимиски красива и скучна – я торопливо пересекаю ее, удаляясь от моря. Прохожу Эрмý – о, Гермес, покровитель торговли, сегодня я не готова к жертвоприношениям – и спешу дальше. Следующая знаковая линия, кровоносная артерия города – Эгнатиа. Я люблю эту улицу – она широкая и шумная, цветная, здесь легко потеряться в толпе и перестать, наконец, мучительно осознавать свое одиночество, здесь Салоники становятся вторым по величине и значимости полисом Эллады и прекращают быть маленьким уютным провинциальным приморским городком. Но сегодня мне не сюда, хотя я с удовольствием прогулялась бы по ней направо, до Ротонды.

Ротонда – очень символичное место. Несбывшаяся гробница, бесхозный дворец, оскверненный храм, мечеть, ставшая музеем христианского искусства. Какие странные метаморфозы претерпевало лицо Бога, которому служили в этих стенах шестиметровой толщины. Это творение рук человеческих, прочно стоящее на земле с третьего века, такой простой и ясной формы, не изменило своей сути, осталось верным само себе, какими бы молитвами и песнопениями, досужими разговорами или руганью ни гудело его нутро почти две тысячи лет. Когда я захожу внутрь и послушно любуюсь золотящимися вверху мозаиками, мне немного страшно. Я не знаю, как мне воспринимать эту махину. Я понимаю, что я – ничтожный клочок бесконечной ленты лиц и событий, струящейся сквозь высокие полукруглые окна уже сотни лет и не оставляющей здесь почти никакого следа. И какой смысл клочку удивляться, восторгаться и обдумывать? Он промелькнет, ничего не знача и ничего не меняя, а эти стены будут стоять, может, еще тысячи лет, безропотно и безразлично принимая в себя новые лики старых богов.

А у меня сегодня с Богом свидание. Я приоделась в юбку подлиннее и платок пошире – чтобы понравиться Ему своей скромностью. Лукавство – Он знает меня, в юбке и без нее, все мои мысли под платком знает. Я очень спешу – не внешне, ноги мои плавно толкают асфальт, я спешу внутренне, рвусь навстречу, предвижу момент, предвкушаю его, волнуюсь, перебираю слова молитвы, как будто Он не слышит меня каждую секунду и можно порепетировать, чтобы потом, на встрече, спокойно и четко изложить свою мысль.

Улица, которая мне нужна, следующая – еще одна значимая поперечина этого города, Агиу Димитриу. Сворачиваю налево, минута-две и мне уже видны прямые углы кирпичного здания, мало похожего на храм, скорее суд или ратуша. Это цель моего сегодняшнего маршрута – базилика Святого Димитрия Солунского. Массивное грубоватое строение, наивно украшенное кирпичными полукружьями над арочными окнами, белый, серый и коричневый камень, красная черепица. Рядом с ним все кажется мелким.
Храм стоит на возвышении, на площадку перед входом ведут широкие каменные ступени. Поднимаешься и как-то оживаешь, осваиваешься, оглядываешься. Здание уже не угнетает, остается только величие. Вокруг базилики небольшой садик, зелено, умиротворенно – так почти всегда в монастырских дворах. Есть уголочки, где можно скрытно пережить волнение, дрожь в коленях, душевную судорогу от этой желанной и все равно неожиданной близости к Нему.

Вхожу внутрь, там сумеречно, высоко и прохладно, служба окончена, еще недавно физически ощутимое напряженное внимание сотен свидетелей литургии рассеялось, растворилось в перекрещивающихся лучах света от решетчатых окон. Нет чувства ожидания. Более того, полностью исчезает ощущение времени, осознания себя относительно временной прямой. Это радостное, благодатное переживание.
Прохожу дальше, останавливаюсь, запрокидываю голову, силюсь рассмотреть фрески, они плохо видны в тусклом свете, слишком высоко. Чувствую какую-то растерянность, неловкость. Почему-то сначала всегда так. Значит, нужно простое, традиционное действие – иду к свечам. В этих греческих храмах я сперва немного теряюсь, все-то мне кажется, не то делаю, грубо, безыскусно. Варвар, в общем, среди верных. И свечи не знаю как взять, куда поставить. Здесь нет нашего «по пять», «по десять» и «по пятнадцать», нет прозорливых бабушек, ласково указывающих, где встать и куда кланяться, нет канона, на который усопшим. Стоят большие подсвечники – с песком или с водой, поверх нее сеточка. В ячейки сеточки ставят свечи. Я перебарываю смущение, совершаю привычный жест, перестаю ощущать свою чужеродность. Осмелев, отправляюсь в северную часть, где сооружено нечто наподобие часовенки вокруг раки с мощами Димитрия Солунского. Внутри нее почти всегда люди, вот и сейчас, останавливаюсь поодаль, не мешаю. Что там переживают они – светлеющие, плачущие, коленопреклоненные – там и остается, неведомое миру. Мое тоже осталось.

Щурясь, выхожу на солнце, в садик. С удовольствием ощущаю тепло. Дело выполнено, тело наполняется праздничной расслабленностью. Появляется множество мелких желаний: в плетеное кресло, смотреть на море, и музыки, и чашку кофе, или лучше бокал вина. Вспоминаю таверну рядом с набережной, несколько шагов по дорожке наискосок от Белой башни. Ужинать, несомненно, нужно там.

Мягкое сиденье принимает тяжесть моего уставшего тела, официант стелет широкую бумажную салфетку поверх белой скатерти, закрепляет ее зажимами – здесь ветрено. Приносит бокал и графин с водой, в нем постукивают кубики льда: «Нерó, кирúа му!» – «Вода, моя госпожа!» Как это хорошо. Генри Миллер в своем «Колоссе Маруссийском» восхищался греческой традицией перво-наперво подавать на стол гостю воду. Этот жест, и слово само – «нерó» сразу устанавливают между хозяином и гостем особые, доверительно-дружеские отношения. «Тебе жарко, ты устал, и я знаю, что тебе сейчас нужно: прежде чем ты скажешь, чем ты хочешь, чтобы я тебя угостил, я несу тебе воду, сок жизни, пей». Я пью, и смотрю на море.

Потом я заказываю мусаку, деревенский салат – тот, что в наших ресторанах именуется греческим, и домашнее красное вино. Я не знаю ничего вкусней той еды, что подают в хороших греческих тавернах, где сын хозяина рыбачит по утрам, чтобы пожарить посетителям в обед свежую рыбу, где жена сама заготавливает в сезон сбора винограда вино, где молоденькая девочка-гречанка старательно и деловито сервирует столы и сам хозяин выносит гостю на поднятой руке блюдо с дымящимся мясом на просторных салатных листьях. В таких тавернах вечером сидят допоздна, наблюдая закат и стремительно вступающую ночь, пары гуляющих по набережной в легких одеждах, долго целующихся, хвастая перед многочисленными зрителями молодостью и счастьем.

В Салониках ночь. Огни порта, темный край воды, тесно прижавшийся к береговому камню, распахнутые двери клубов и таверн, наполненных людьми, отовсюду слышна музыка, звуки смешиваются, тянутся и оседают на волнах. Музыка без души, без боли. Я вспоминаю осенний вечер в Афинах, тоже в таверне, под Акрополем на Плаке. Маленький уютный зал на пять-шесть столов, было тепло и даже немного душно. У самых дверей за тесным столиком сидели музыканты: один – морщинистый старик с мелкими чертами, другой – тех же лет, но молодцеватый, с мягкими черными волосами до плеч, лысеющей макушкой, крупным носом с горбиной. У него был широкий рот с прежде красивыми чувственными губами, теперь они теряли жизнь, повисали беспомощно. И конечно, эти греческие глаза-маслины под косматыми бровями. Он превосходно играл лицом, выражение его то вторило печальной балладе под бузуки, то отвечало улыбкам посетителей, то загоралось благодарностью, когда уходящие клали в корзинку перед ним два-три евро чаевых. Иногда он хитро щурился, цокал языком и бросал красноречивый взгляд в мою сторону. Что они пели – очевидно, ребéтико, репертуар был специфичный – то ли привезенный из родной деревни, то ли где-то услышанный и присвоенный. Хозяин заведения, видно, не очень-то жаловал их. Правда, периодически он снисходительно ставил на столик чашку кофе или тощую закуску, они благодарно кивали. Курить им, похоже, было строго запрещено. Молодцеватому приходилось тяжко: иногда, посреди задушевного куплета о несчастной любви, который он сопровождал страстно-тоскующим взглядом, глаза его вдруг резко обращались на хозяина, и, удовлетворенно отметив, что тот занят с посетителями или устраивает нагоняй мальчишкам на кухне, певец опускал правую руку под стул, где стояла пепельница с зажженной наготове сигаретой, и делал две полных затяжки, в то время как товарищ прикрывал его своим дребезжащим соло. Выпустив дым, он бойко и звучно подхватывал припев, и выходило это пронзительно и красиво.

В Салониках ночь, я собираюсь выпить кофе и пойти спать. Заказываю «мéтрио» – чуть сладкий, он не разбудит меня, даже наоборот. А с утра буду пить «скéто» – без сахара, густой и крепкий, со светлой кружевной пенкой по краям. Как проснусь, сразу приду сюда, на набережную, сяду в кафенúо так, чтобы были видны большие корабли в порту, и буду медленно пить, ласкать языком этот горячий и бархатный дар олимпийцев. Однажды в гостях у знакомого, в его доме в Лутраки, это в часе езды от Афин, я видела, как готовят греки свой знаменитый кофе. Точнее, не видела, а была свидетелем. Ибо хозяин, колдуя над туркой, широкой спиной закрывал от меня сам процесс, не желая, видимо, выдавать тайну. Времени приготовление заняло, на мой взгляд, гораздо больше, чем привычная мне процедура кофеварения. Я ожидала с интересом. В итоге весь сияющий грек вышел ко мне с подносом с двумя высокими стаканами воды и толстостенными чашечками, полными густой обжигающей коричневой влаги, над которой картинно вился тонкий дымок. Казалось, что он только что достал со дна моря жемчужину и теперь осторожно несет ее мне, приоткрыв створки раковины. Кофе и вправду был очень вкусный.

Салоники не утихнут до утра, особенно в прибрежной своей части, где так много жизни и такое долгое лето. Мой же день окончен, завершен, отмечен глубоким удовлетворением от увиденного и пережитого. Чувствую, как вырастает новая уверенность в том, что я буду много раз возвращаться сюда, и эта вера укрепляет мое завтра, радует и успокаивает меня. Я отправляюсь смотреть свои русские сны на греческой подушке и по дороге любовно играюсь с мыслью о завтрашнем пробуждении здесь, в этом теплом белом городе, о том, как я раздвину шторы и комнату мою зальет солнце, и мне будет видно море, искристое, рябое, непослушное.


Участник конкурса
«Мой отдых в Греции» на Greek.ru

27 февраля 2010

Подробнее...]]> http://www.greek.ru/blog/ellada-mou/317.php http://www.greek.ru/blog/ellada-mou/317.php Fri, 12 Mar 2010 12:54:58 +0300